Наверх
13.09.2013, 13:16

ЧИНК (Э.Сетон-Томпсон)

1
   Чинк был уже таким большим щенком, что воображал себя взрослой собакой,
но на взрослую собаку он еще не был похож. Он не был ни  свиреп,  ни  даже
внушителен с виду, не отличался ни силой, ни быстротой, а был просто одним
из самых шумливых, добродушных и глупых щенков,  какие  когда-либо  грызли
сапоги своего хозяина. Его хозяином был Билл Обри, старый горец, живший  в
то время под горой Гарнет, в Йеллоустонском парке. Это очень тихий уголок,
далеко в стороне от дорог, излюбленных путешественниками. И то место,  где
Билл разбил свою палатку, можно было бы признать одним из самых уединенных
человеческих обиталищ, если бы не этот мохнатый, вечно  неугомонный  щенок
Чинк.
   Чинк никогда не оставался спокойным хотя бы в течение  пяти  минут.  Он
охотно исполнял все, что ему  велели.  Он  постоянно  пытался  проделывать
самые нелепые  и  невозможные  штуки,  а  когда  ему  приказывали  сделать
что-нибудь обыкновенное и легкое, неизменно портил все  дело  какой-нибудь
выходкой. Однажды, например, он провел целое  утро  в  напрасных  попытках
вскочить на высокую прямую сосну, в ветвях которой он увидел белку.
   В течение нескольких недель самой заветной мечтой  Чинка  было  поймать
сумчатую крысу.
   Сумчатые крысы во множестве жили вокруг палатки  Билла.  Эти  маленькие
животные имеют обыкновение усаживаться  на  задние  лапы,  выпрямившись  и
плотно сложив передние лапы на  груди,  благодаря  чему  издали  их  можно
принять за торчащие из земли столбики.  В  ночное  время  путешественники,
которым нужно привязать  лошадей,  нередко  принимают  крысу  за  столбик.
Ошибка выясняется, когда крыса исчезает в земле с задорным писком.
   Чинк в первый же день своего прибытия в долину решил непременно поймать
такую крысу. Как водится, он натворил сразу же много разных глупостей. Еще
за четверть мили до крысы он сделал великолепную стойку и затем прополз на
брюхе по кочкам расстояние не меньше ста шагов. Но скоро  его  возбуждение
достигло такой степени, что он  не  стерпел  и,  вскочив  на  ноги,  пошел
напрямик к крысе, которая в это время сидела над  норой  в  своей  обычной
позе. Через минуту Чинк побежал;  наконец,  проделав  еще  одну  из  своих
бесподобных стоек, он забыл  всякую  осторожность  и  бросился  с  лаем  и
прыжками на врага. Крыса сидела неподвижно до самого  последнего  момента,
затем внезапно пискнула и нырнула в нору,  бросив  задними  лапками  целую
горсть песку прямо в открытую пасть Чинка.
   День за днем проходил в таких же бесплодных попытках.  Однако  Чинк  не
унывал, уверенный в том, что настойчивостью он своего добьется.
   В один прекрасный день, после необычайно искусной  стойки  перед  одной
совсем особенной крысой, проделав затем все свои нелепые штуки и  закончив
их яростной атакой, Чинк действительно овладел своей жертвой. Но  на  этот
раз случилось так, что в зубах его оказался простой деревянный колышек.
   Собака отлично понимает, что значит очутиться в дураках. Всякому, кто в
этом сомневается, следовало бы посмотреть на Чинка, когда он  в  тот  день
робко, как овечка, прятался позади палатки, подальше от глаз хозяина.
   Но эта неудача ненадолго охладила Чинка, который был от природы наделен
не только пылкостью, но и порядочным упрямством. Ничто не могло лишить его
бодрости. Он любил всегда  двигаться,  всегда  что-нибудь  делать.  Каждый
проезжающий фургон, каждый всадник, каждая пасущаяся  корова  подвергались
его преследованию, а если кошка из ближайшей сторожки  попадалась  ему  на
глаза, он считал своим священным долгом перед ее хозяевами-сторожами гнать
ее домой как можно скорее. Он готов был двадцать  раз  в  день  бегать  за
старой шляпой,  которую  Билл  обыкновенно  забрасывал  в  осиное  гнездо,
командуя ему: "Принеси!"
   Понадобилось много времени, для того  чтобы  бесчисленные  неприятности
научили его умерять свой пыл. Чинк не сразу  усвоил  себе,  что  наряду  с
фургонами существуют на свете длинные бичи  и  большие  злые  собаки,  что
лошади имеют что-то вроде  зубов  на  ногах,  что  головы  коров  снабжены
крепкими дубинками, что кошка  не  так  безобидна,  как  кажется,  и  что,
наконец, осы и бабочки далеко не одно и то же.  Да,  на  это  понадобилось
время, но в конце концов он усвоил все, что следует знать каждой собаке. И
постепенно в нем стало развиваться зерно - пока еще  маленькое,  но  живое
зернышко собачьего здравого смысла.
   2
   Все  глупости,  которые  проделывал  Чинк,  завершились   одной   самой
изумительной глупостью в приключении с шакалом. Этот шакал жил недалеко от
нашего лагеря и,  по-видимому,  прекрасно  понимал,  как  и  прочие  дикие
обитатели Йеллоустонского парка, что находится под защитой закона, который
запрещал здесь стрелять и охотиться. Он жил как раз в той части парка, где
был расположен сторожевой пост и  солдаты  зорко  следили  за  соблюдением
закона.
   Убежденный в своей безнаказанности, шакал  каждую  ночь  бродил  вокруг
лагеря в поисках разных отбросов.  Увидев  его  следы,  я  понял,  что  он
несколько раз обходил лагерь, но не решался подойти ближе. Потом мы  часто
слышали, как он пел тотчас после захода солнца или при  первых  проблесках
утра. Его следы отчетливо виднелись около  мусорного  ведра  каждое  утро,
когда я выходил посмотреть, какие животные побывали там  в  течение  ночи.
Осмелев еще больше, он стал иногда подходить к лагерю даже  днем,  сначала
робко, затем  с  возрастающей  самоуверенностью;  наконец,  он  не  только
посещал нас каждую ночь, но и целыми днями держался поблизости от  лагеря,
разыскивая что-нибудь съедобное. Бывало, что  он  на  виду  у  всех  сидел
где-нибудь возле отдаленной кочки.
   Однажды утром, когда он таким  образом  сидел  шагах  в  пятидесяти  от
лагеря, один из нашей компании в шутку  сказал  Чинку:  "Чинк,  ты  видишь
этого шакала? Пойди и прогони его!"
   Чинк всегда  исполнял  то,  что  ему  говорили.  Желая  отличиться,  он
бросился в погоню за шакалом, который пустился наутек.
   Это было великолепное состязание в беге на протяжении четверти мили; но
вдруг шакал обернулся и  стал  ждать  своего  преследователя.  Чинк  сразу
сообразил, что ему несдобровать, и пустился  бежать  к  лагерю.  Но  шакал
мчался быстрее и скоро настиг щенка.  Куснув  его  в  один  бок,  потом  в
другой, он всем своим видом выразил полное удовольствие.
   Чинк с визгом и воем мчался что было мочи, а его  мучитель  преследовал
его без передышки до самого лагеря. Стыдно сказать,  но  мы  смеялись  над
бедным псом заодно с шакалом, и Чинк так и  не  дождался  сочувствия.  Еще
один подобный опыт, только в меньших размерах, оказался вполне достаточным
для Чинка; с тех пор он решил оставить шакала в покое.
   Но зато сам шакал нашел себе приятное развлечение. Теперь он изо дня  в
день совершенно открыто слонялся около лагеря, зная великолепно, что никто
не осмелится в него стрелять. В самом деле, замки всех  наших  ружей  были
опечатаны правительственным агентом, а кругом повсюду была охрана.
   Этот шакал только и ждал  Чинка  и  выискивал  всякую  возможность  его
помучить. Маленький пес знал теперь наверняка, что если он отойдет один на
сто шагов от лагеря, шакал окажется тут как тут и начнет  кусать  и  гнать
его назад до самой палатки хозяина.
   День за днем проходил в таких испытаниях, пока наконец жизнь  Чинка  не
превратилась в сплошное мучение. Он больше уже не смел  отходить  один  на
пятьдесят шагов от палатки. И даже когда он сопровождал нас во время наших
поездок по окрестностям, этот нахальный и злобный шакал следовал по пятам,
выжидая  случая  поиздеваться  над  бедным  Чинком,  и  портил   ему   все
удовольствие прогулки.
   Билл Обри передвинул свою палатку на две мили от нас, выше  по  течению
реки, и шакал переселился на такое же расстояние  вверх  по  течению.  Как
всякий хищник, не встречающий противодействия, он становился день ото  дня
нахальнее, и Чинк постоянно испытывал величайший страх,  над  которым  его
хозяин только подсмеивался. Свое решение отделиться от нас  Обри  объяснил
необходимостью  иметь  под  рукой  лучший  корм  для  лошади,  но   вскоре
выяснилось, что он просто искал  одиночества,  чтобы  без  помехи  распить
бутылку водки, которую где-то раздобыл. А так как одна  бутылка  не  могла
его удовлетворить, то на другой же день он оседлал коня и, сказав:  "Чинк,
охраняй палатку!", ускакал через горы к ближайшему кабаку. И Чинк послушно
остался на часах, свернувшись клубочком у входа в палатку.
   3
   При всей своей щенячьей нелепости Чинк все же был  сторожевым  псом,  и
хозяин его знал, что он будет исправно исполнять свои обязанности по  мере
сил.
   Во второй половине этого дня один проезжавший мимо  горец  остановился,
по обычаю, на некотором расстоянии от палатки и крикнул:
   - Послушай, Билл! Эй, Билл!
   Но, не получив ответа, он направился к палатке и  был  встречен  Чинком
самым подобающим образом: шерсть его ощетинилась, он рычал,  как  взрослая
собака. Горец понял, в чем дело, и отправился своей дорогой.
   Настал вечер, а хозяин все еще не возвращался, и Чинк начал  испытывать
сильный голод. В палатке лежал мешок, а в мешке было немного  ветчины.  Но
хозяин приказал Чинку стеречь его имущество, и  Чинк  скорее  издох  бы  с
голоду, чем притронулся к мешку.
   Терзаемый муками голода, он осмелился наконец покинуть свой пост и стал
бродить невдалеке от палатки в  надежде  поймать  мышь  или  найти  вообще
что-нибудь  съедобное.  Но  неожиданно  этот  отвратительный  шакал  снова
атаковал его и заставил бежать обратно к палатке.
   Тут в Чинке произошла перемена. Он, казалось, вспомнил о своем долге, и
это придало ему силы, подобно тому  как  крик  котенка  превращает  робкую
кошку-мать в яростную тигрицу. Он был  еще  только  щенком,  глуповатым  и
нелепым, но в нем жил наследственный твердый характер, который должен  был
развиться с годами. Когда шакал попытался последовать за ним в  палатку  -
палатку его хозяина, - Чинк повернулся  лицом  к  врагу,  грозный,  словно
маленький демон.
   Шакал попятился. Он злобно рычал и угрожал разорвать щенка на куски, но
все-таки не осмелился войти в палатку.
   И началась настоящая осада. Шакал возвращался каждую минуту. Расхаживая
вокруг, он скреб землю задними лапами  в  знак  презрения  и  вдруг  опять
направлялся прямо ко входу  в  палатку,  а  бедный  Чинк,  полумертвый  от
страха, мужественно защищал имущество, вверенное его охране.
   Все это время Чинк ничего не ел. Раза два в  течение  дня  ему  удалось
выбежать к протекавшему рядом ручью и напиться воды, но он не мог  так  же
быстро раздобыть себе пищу. Он мог бы прогрызть мешок, лежавший в палатке,
и поесть копченого мяса, но он  не  смел  тронуть  то,  что  ему  доверили
охранять. Он мог  бы,  наконец,  улучить  минуту  и,  оставив  свой  пост,
перебежать в наш лагерь, где, конечно, его бы хорошо накормили. Но нет, он
должен был оправдать доверие хозяина во что бы то ни стало!
   Под натиском врага из него выработался настоящий верный сторожевой пес,
готовый, если нужно, умереть на своем посту, в то  время  как  его  хозяин
пьянствовал где-то за горой.
   Четыре злосчастных дня и четыре ночи провел этот маленький  героический
пес, почти не сходя с места и стойко охраняя палатку и хозяйское добро  от
шакала, который все время держал его в смертельном страхе.
   На пятый день утром старый Обри протрезвился и вспомнил, что  он  не  у
себя дома, а его лагерь в горах оставлен им на  попечение  щенка.  Он  уже
устал от беспросыпного пьянства и поэтому сразу оседлал коня и  направился
в обратный путь. На полдороге в его затуманенной голове  мелькнула  мысль,
что он оставил Чинка без всякой еды.
   "Неужели маленький негодяй слопал всю мою  ветчину?"  -  подумал  он  в
тревоге и заспешил домой. Когда он доехал до  гребня  горы,  откуда  видна
была его палатка, ему сперва показалось, что все по-прежнему благополучно,
на своем месте. Но вдруг он увидел: там, у входа в палатку, ощетинившись и
рыча друг на друга, стояли - морда к  морде  -  большой  злобный  шакал  и
бедный маленький Чинк.
   - Ах, чтоб меня! - воскликнул Обри смущенно. - Я совсем забыл про этого
проклятого шакала. Бедный Чинк, он попал в тяжелую передрягу! Удивительно,
как это шакал еще не разорвал его на куски, да и палатку впридачу.
   Да, мужественный Чинк, быть может, в последний  раз  выдерживал  натиск
врага. Его ноги дрожали от страха и голода, но он все еще  принимал  самый
воинственный вид и, без сомнения, готов был умереть, защищая свой пост.
   Биллу Обри с первого взгляда все стало  ясно.  Подскакав  к  палатке  и
увидев нетронутый мешок с ветчиной, он понял, что  Чинк  ничего  не  ел  с
самого дня его отъезда. Щенок, дрожа от  страха  и  усталости,  подполз  к
нему, заглянул ему в лицо и стал лизать руку, как  бы  желая  сказать:  "Я
сделал то, что ты мне велел, хозяин". Это было слишком для старого Обри, и
слезы стояли в его глазах, когда  он  торопливо  доставал  еду  маленькому
герою.
   Затем он повернулся к нему и сказал:
   - Чинк, старый друг, я с тобой поступил  очень  плохо,  а  ты  со  мной
хорошо. Обещаю, что никогда больше не оставлю тебя дома,  если  отправлюсь
погулять еще разок. Не знаю, чем бы тебя порадовать, друг, раз ты не пьешь
водки. Вот разве я избавлю тебя от твоего самого большого врага!
   Он снял с шеста посреди палатки  свою  гордость  -  дорогой  магазинный
карабин. Не думая о последствиях, он сломал казенную  печать  и  вышел  за
дверь.
   Шакал, по  обыкновению,  сидел  невдалеке,  скаля  зубы  в  дьявольской
усмешке. Но прогремел выстрел, и страхи Чинка кончились.
   Подоспевшие сторожа обнаружили, что нарушен закон об охране парка,  что
старый Обри застрелил одного из его  диких  обитателей.  Его  карабин  был
отнят и уничтожен, и он вместе со своим четвероногим  другом  был  позорно
изгнан из парка и лишен права вернуться, под угрозой тюремного заключения.
   Но Билл Обри ни о чем не жалел.
   - Ладно, - сказал он. - А все-таки я  сделал  доброе  дело  для  своего
товарища, который никогда меня не предавал.

рассказ ЧИНК Сетон

♥ 7
Send link to Twitter
Send to Facebook
Similar posts
Comments
Information

Members of Гости cannot leave comments.